Поддержите сайт lumiere.ru на конкурсе «Рейтинг Рунета»
Пресса о нас

«ХОЧУ, ЧТОБЫ МОИ ДЕТИ ПОНЯЛИ ПРО МЕНЯ ВСЕ, НЕ ЗАДАВАЯ ВОПРОСОВ» ДЖЕЙМС ХИЛЛ

Джеймс Хилл известен своими фоторепортажами из горячих точек по всему миру. Более 20 лет фотограф прожил в России, здесь он создал одну из своих самых известных серий фотографий — «Беслан». Сейчас работы Хилла можно увидеть в Центре фотографии имени братьев Люмьер в рамках его персональной выставки «Между войной и миром».

Джеймс, почему Россия?

В Англии очень популярна русская классическая литература, и в школе мы читали Толстого, Чехова, Достоевского, Гоголя. Для меня они всегда были великими, но в то же время непонятными.

Значит, у вас сложился романтизированный образ нашей страны?

Да я вообще романтик, по крайней мере, хочу в это верить.

Прожив больше 20 лет здесь, изменили мнение?

Знаете, проблем в любой стране хватает. Что мне нравится в России — огромные пространства. Я сейчас даже не про географию, а про эмоциональное пространство. Конечно, это клише, но вот пример: допустим, в Англии у вас есть сосед, вы можете 20 лет встречать его и говорить исключительно о погоде. Я серьезно.

А московские соседи чем отличаются от английских?

Когда я переехал в 1998-м, жил в маленькой квартире за Белым домом. Моими соседями была супружеская пара: Валентина Павловна работала в Музее кино, ее муж Владимир Владимирович был авиаконструктором, причем невыездным, потому что в свое время сделал какую-то деталь для бомбардировщика. Я тогда часто ездил по стране, и, когда возвращался, Валентине Павловне казалось, что я исхудал, она готовила ужин, и мы часами сидели на кухне, ели картофельное пюре с сосисками и болтали обо всем на свете. 

Такие русские суррогатные родители у вас появились.

Ну да. Для меня вот это богатство — самое важное в России. Важнее золота, нефти и газа. Пока я это чувствую, мы с женой и детьми будем здесь жить. Мы каждый год собираемся уезжать, но в итоге остаемся.

А чем занимались ваши собственные родители?

Отец был бизнесменом, а до этого профессиональным военным, десантником. Я, кстати, первый мужчина в семье, который не служил в армии. Мама работала продюсером на BBC. Каждый вечер в прямом эфире шла ее передача Light Entertainment. Забавно, что отец работал днем, а мама ночью.
 
Когда вы стали военным фотокорреспондентом и впервые отправились в горячую точку, как родственники реагировали?

Как всем людям их поколения, им было сложно об этом говорить. А мне самому до сих пор стыдно, что я расспрашивал отца про войну. Я знаю, что он убивал людей. Знаю от его друзей, потому что ему больно об этом вспоминать. Кстати, одна из причин, почему я написал книгу Somewhere Between War and Peace — хотел, чтобы мои дети поняли про меня все, не задавая вопросов.

Жизнь ваших детей связана с войной?

С рождения. Моя жена была беременна, когда я был в Афганистане и Ираке. Мы постоянно созванивались по спутниковой связи, и вот за два дня до атаки она мне звонит и спрашивает «Ты где? С кем?» Надо сказать, для нее это нетипичные вопросы. Я чувствую, что-то не так. И вдруг понимаю: «Ты беременна?» — «Да». А потом была длинная пауза, потому что это огромная радость, конечно, но в то же время я понимаю, что я на войне. И не могу просто так сесть в самолет, чтобы полететь домой. И возникает вопрос: что я вообще здесь делаю?
 
Русские говорят: «Кто служил в армии, тот в цирке не смеется». Как вам кажется, чего не сделает человек, побывавший на нескольких войнах?

Мне легче сказать, что такой человек сделает. У меня есть проект про ветеранов. Я чувствовал, что русским фотографам тяжело их снимать, потому что для них эти люди практически святые. Как иконы. Глядя на их лица, я буквально видел все дни и годы, проведенные ими на войне. Это было настолько выразительно, что во время съемки 9 мая в парке Горького я отказался от фона и использовал только белый задник. Конечно, ветераны привыкли, что их часто снимают, поэтому первое время держали себя как на параде — прямая спина, грудь вперед. Но после нескольких снимков маски исчезают, и перед тобой уже не образы, а люди.

Приходит осознание того, что война и память о ней — это не парад, форма и медали, а люди.


Точно. И здесь возникает вопрос о роли фотографа. Кто он? Наблюдатель или участник события? Ведь на войне нет законов. Вот я сейчас, допустим, не могу вас ударить. Потому что придет полицейский, и мне придется объясняться. Есть нормы поведения во всем мире, есть юридические и моральные законы. На войне по-другому. Поведение фотографа там — исключительно личный выбор. Самый известный военный фотограф в Англии — Дон Маккалин. Думаю, ему сейчас за 70. Он живет в Саммер-Сити на западе Великобритании, снимает в основном местные пейзажи с черным небом. Вы когда-нибудь были в Саммер-Сити?

Как-то не довелось.

Так вот там просто нет черного неба, понимаете? Оно существует только для Маккалина. Это следы его борьбы. Он борется с памятью, которая таким образом проступает в его пейзажных снимках.

У вас были моменты, когда приходилось выбирать: этика и профессионализм?
 
Они есть у каждого военного фотографа. И у меня тоже. В Абхазии мы шли с беженцами из Сухуми. Со мной было еще несколько фотографов и люди из пресс-службы Шеварднадзе. Мы шли четыре дня через перевалы в 3000 метров. Был жуткий холод, люди голодали. Чем дальше мы продвигались, чем сложнее был склон, тем больше мы видели трупов. На пути нам попался старик. Он сидел на банке с вареньем или медом и не мог идти дальше. Его семья оставила его умирать, потому что нести его не смогли. Старик увидел нас, четырех молодых парней, и просил его спасти. Но мы ушли, понимая, что не можем ему помочь, максимум нас хватит на 20 метров. Его лицо до сих пор у меня перед глазами.

Случалось, что вы хотели отложить камеру и взять в руки оружие?

Никогда. Например, когда я ездил в Багдад с морскими пехотинцами, я был против войны. Не знаю, было ли у Саддама химическое оружие, лично я в этом сомневался. Да, до этого пару раз я был в Ираке и чувствовал страх у людей. Но я был против захвата этой страны. Что я хочу сказать? На войне нужно просто спрятать под замок свои эмоции, подавить личное отношение к происходящему и максимально достоверно передать события. Это сложно.
 
Для какого издания вы снимали в Багдаде?

Для The New York Times, они купили права на первую публикацию снимков. А также для Time, их редактор — моя знакомая.

Есть снимки, которые вы никогда не отправили бы в редакцию?

Безусловно. Книгу таких фотографий War Porn недавно выпустило издательство, с которым я сейчас работаю. Там просто ужасные фото — трупы, разорванные в клочья тела, кровь.

 «Дорожный патруль» какой-то.

В этой книге есть страницы, которые нужно разрезать, чтобы посмотреть снимок. То есть ты берешь ответственность на себя и решаешь — хочу я видеть это или нет. Но человек существо любопытное, поэтому обычно все страницы этой книги раскрыты. А я, кстати, в 1990-е ездил с «Дорожным патрулем». Еще как. The New York Times делал репортаж об этой передаче. Это было что-то, я просто своим глазам не верил. Сначала мы ехали на съемку какой-то страшной автоаварии. Потом сразу в хрущевку в спальный район, где произошло убийство. У лифта лежал застреленный мужчина в дорогом костюме, рядом море крови и пачка сигарет. Телевизионщики снимали все это настолько равнодушно, как можно снимать, допустим, гуляющих у Киевского вокзала людей или бабушку с пакетами из магазина. Как что-то очень банальное.
 
Для них это ежедневная работа.

Но это опять к вопросу о том, где проходят границы между работой и этикой. Понимаешь, это же идея маркиза де Сада — где граница ужаса, до которой я готов дойти? Я тоже видел горы трупов, ковер из двухсот убитых в Афганистане. Но я это снимал, потому что успел адаптировать себя к происходящему. Там это ощущается совершенно нормально, вопросы и ужас приходят по возвращении домой.
 
Произведения де Сада — все же художественная литература, а «Дорожный патруль» — документальная хроника событий. Как вы думаете, с чем была связана такая популярность передачи?

Черные точки пространства, крайние границы — это всегда было интересно человеку, какими бы высокими моральными принципами он ни обладал. Не дай бог, чтобы убийство из «Патруля» произошло у вас в подъезде, но откуда-то берется странное желание быть свидетелем этого.
 
Однажды вы сказали, что сегодня фотожурналистом может быть каждый, достаточно иметь телефон с камерой. Вы сами ведете инстаграм?

Профиль там у меня есть, но я предпочитаю Twitter. Каждый месяц обещаю себе, что начну вести инстаграм, но пока не получается. Если честно, я немного стесняюсь. Для меня фотография должна нести за собой историю, быть загадкой. А снимать все, что вижу, не хочу. Не думаю, что каждый момент моей жизни настолько необычен, что заслуживает внимания.
 
Если бы вам завтра предложили снимать в горячей точке, вы бы согласились?

Скорее нет.

Почему?

Несколько недель назад я должен был ехать в Мариуполь, но поездка не состоялась. Мой сын спросил, почему я туда собираюсь. Ведь там опасно, идет война. И если раньше мне было достаточно принять решение с самим собой, то теперь мне нужно ответить на вопросы 12-летнего мальчика. И у меня нет точных ответов.

Комментарии
Зарегистрируйтесь, либо пройдите авторизацию для того, чтобы добавлять комментарии.
Подписаться на:

экскурсии - перье

Жан-Мари Перье. Кутюрье французской фотографии

Коупленд